главная

№ 1 (12) 2001

  

У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII в.)

Глава 6

На пути к полной конфронтации
между Древней Русью и латинским миром
(вторая половина XIII — начало XIV в.)

Окончание. Начало см.: «Исторический вестник».
1999. № 2, 3–4; 2000. № 1, 2, 3–4; 2001. № 1

К середине XIII в. из всех древнерусских земель лишь Галицко-Волынская Русь поддерживала дружественные отношения со своими западными соседями. Сохранению этих дружественных отношений в немалой мере способствовало установленное в предшествующие годы формальное подчинение местной Церкви верховной власти Римского папы. Шаг этот, в чем сходятся исследователи разных направлений, был предпринят, чтобы обеспечить галицко-волынским князьям помощь государств латинского мира в борьбе против татар. Именно рассчитывая на эту поддержку, Даниил Романович решился на открытое противодействие татарам, начав войну с правителями близлежащих улусов Золотой Орды. Реальная помощь, однако, не приходила, и в этих условиях стал намечаться отход от галицкого князя части тех церковных кругов, которые его ранее поддерживали. Симптоматичными в этом отношении можно считать перемены в поведении бывшего канцлера Даниила, возведенного им на Киевскую кафедру, — митрополита Кирилла. Еще в 1250 г. митрополит прибыл на Северо-Восток Руси, чтобы содействовать заключению явно направленного против татар союза между Даниилом Галицким и великим князем владимирским Андреем Ярославичем. Однако, когда в 1252 г. Андрей Ярославич был согнан с владимирского стола татарами1, митрополит задержался на Северо-Востоке, сблизившись с преемником Андрея, Александром Невским, не разделявшим политической ориентации своего предшественника2. Митрополит Кирилл, конечно, не был сторонником сохранения власти татар над русскими землями, просто у него, по-видимому, зародились серьезные сомнения в правильности политики своего прежнего патрона.

К тому времени, когда Даниил осенью 1253 г. принял из рук папского легата королевскую корону, эти сомнения, казалось, были в значительной мере рассеяны. Польские князья и знать, как следует из записи Ипатьевской летописи, обещали Даниилу после принятия королевской короны оказать помощь в борьбе против татар3. По-видимому, аналогичные заверения дал ему еще раньше венгерский король4. Еще до коронации Даниила в мае 1253 г. Иннокентий IV объявил крестовый поход против татар на территории Чехии и Польши5, в мае следующего, 1254 г. крестовый поход был провозглашен и на территории Пруссии6.

Однако, когда дело дошло до осуществления всех этих обещаний на практике, стало ясно, что гораздо большую политическую проницательность, чем галицкий правитель, обнаружил Александр Невский, прервавший переговоры с Римом не в последнюю очередь потому, что он реально оценивал возможности латинского мира в противостоянии Золотой Орде. В Польше, соседствовавшей с Галицкой Русью, в XIII в. феодальная раздробленность достигла высшего предела: вся страна распалась на мелкие слабые княжества, оказавшиеся неспособными противостоять не только Орде, но даже набегам литовцев и пруссов, для борьбы с которыми был приглашен из Палестины Тевтонский орден. Венгрия продолжала оставаться единым крупным государством, но и в ней постепенно развивался внутренний кризис, приведший к концу столетия к распаду страны на ряд крупных владений. Не полагаясь на свои силы, венгерские правители сами пытались искать помощи в католической Европе. В 1254 г. король Бела IV писал папе Иннокентию IV, что готов подчинить королевство власти императора, если таким путем ему удастся получить поддержку7. Устранить опасность венгерские правители пытались и путем союза и даже соглашения с Ордой. В 1259 г. Бела IV поставил в известность папу Александра IV, что вынужден заключить мир и союз с татарами и обещать участие своего сына с четвертой частью войска в походе татар на Европу8. В таких условиях надеяться можно было лишь на приток крестоносцев и на помощь из лежащих далее на запад стран Европы. По-видимому, на это рассчитывал Даниил, уведомив в начале 1253 г. курию о враждебных замыслах татар9. Однако помощь из западных стран не пришла. Бела IV, также просивший помощи против татар, в следующем, 1254 г. ставил в известность Иннокентия IV о том, что жители Германии вместо того, чтобы оказать помощь, нападают на его земли, а из Франции он не получил ничего, «кроме слов»10. По-видимому, не случайно с этого времени в источниках не встречаются сведения о контактах Даниила с курией. Вероятно, галицкий князь прервал эти контакты, не видя в их продолжении какого-либо смысла11.

Прошло, однако, некоторое время, прежде чем курия попыталась призвать галицкого князя к порядку. Это произошло в 1257 г., и, возможно, не случайно это событие совпало по времени с разрывом переговоров об унии между Римом и Никеей. Во всяком случае, именно с 1257 г. на страницах папских булл появляется упоминание о «схизматиках» на территории Восточной Европы, представлявших собой объект враждебных действий со стороны курии. К первым месяцам 1257 г. относится целая группа таких документов. 5 января 1257 г. Александр IV обратился к князю Казимиру куявскому и другим, принявшим крест, призывая их выступить «contra scismaticos», которые нападали на земли христиан12. Того же числа аналогичная булла была направлена епископам Кракова и Вроцлава13. 1 февраля последовала еще одна булла на имя архиепископа Гнезненского и епископа Краковского о создании в Лукове «in confinio Letwanorum» епископства, где епископом должен был стать Бартоломей, францисканец из Чехии14. В апреле 1257 г. папа предписал и Бартоломею проповедовать крестовый поход «contra Litwanos, Jatuenzones et Ruthenos ас alios paganos et schismaticos»15. К этим документам следует добавить еще один: 5 марта того же года папа освободил духовенство главного города Мазовии — Плоцка от уплаты платежей в папскую казну, так как в недавние времена Плоцк был разорен «a Pruthenis et aliis paganis et scismaticis»16.

Рассмотрение этой группы документов позволяет полагать, что основанием для их появления были жалобы из восточных областей Польши на набеги «схизматиков» вместе с литовцами и ятвягами, разорявших страну. Очевидно, что «схизматики» не могли быть подданными галицко-волынских князей, которые в то время вели напряженную борьбу с татарами и старались жить в мире с польскими соседями. В «схизматиках», действовавших вместе с литовцами, есть все основания видеть подданных Миндовга, католического владетеля, которому незадолго до этого Александр IV пожаловал занятые им русские земли. Тем самым перед нами открывается новый, ранее не существовавший фактор в системе отношений, сложившейся в Восточной Европе, — вовлечение западнорусских земель и их населения в экспансию Литовского государства по отношению к западным соседям.

Разумеется, обращаясь в Ватикан, составители жалоб умалчивали, что речь идет о подданных коронованного папой короля, а курия тем легче могла поверить их просьбам объявить крестовый поход, что ей было известно о том, что не все литовцы подчиняются власти Миндовга. Более того, есть основания думать, что в нападавших на Польшу «схизматиках» усматривали подданных Даниила Галицкого. Этим можно объяснить, что в феврале 1257 г. Александр IV обратился и к этому князю. Констатировав, что князь не исполняет взятые на себя обязательства, папа требовал, чтобы Даниил Романович вернулся к повиновению Римской Церкви. В случае отказа он поручил епископам Оломоуца и Вроцлава наложить на князя церковные санкции17. В письме, отправленном одновременно указанным епископам, папа уполномочивал их в случае, если князь не подчинится церковным санкциям, обратиться за содействием против него к светской власти18.

Все это можно было бы считать простым недоразумением, однако то обстоятельство, что жалобы на нападения «русских» побудили папу обратиться с упреком к галицкому князю, показывает, что к этому времени никаких дружеских отношений между папской курией и Галицкой Русью не было. Обращают на себя внимание слова папского послания, что Даниил Романович не исполнил обещаний, касавшихся «подчинения» Римской Церкви и «соблюдения» веры. Очевидно, когда переговоры между Никеей и Римом закончились неудачей, в Риме нашли нужным поставить вопрос о более тесном подчинении Галицкой Церкви папскому престолу, но Даниил, не получив помощи против татар, не имел намерения идти навстречу этим пожеланиям. Церковные санкции епископов Оломоуца и Вроцлава (если до их установления и дошло дело) не могли повлиять на его позицию. Церковная связь между Галицко-Волынской Русью и Римом оказалась разорванной, и это могло лишь усилить враждебные отношения папской курии к православному миру.

На рубеже 50–60-х гг. XIII в. произошли два разных, но сходных по своему влиянию на позицию папства события. После того как Орда направила в 1259 г. на земли Галицкой Руси большое войско во главе с Бурундаем, галицко-волынские князья были вынуждены подчиниться татарам и принять участие в походе ордынских войск на Польшу. С этого времени участие русских в походах ордынских войск на Польшу и Венгрию стало правилом. Действуя таким образом, Орда, несомненно, старалась разорвать дружеские отношения между древнерусскими княжествами и их западными соседями. Другим событием стал в 1260 г. разрыв Миндовга с Тевтонским орденом и папской курией и реставрация язычества в Литве. Подчиненные Миндовгу западнорусские земли стали частью враждебного католическому миру языческого государства.

Таким образом, часть «схизматиков», оказавшись в подчинении у татар, приняла участие в их походах на католические страны, а другая участвовала в походах на католические страны вместе с литовскими язычниками. Все эти события не только укрепляли отрицательную позицию курии по отношению к «схизматической» Руси, но и давали ей новые аргументы для обоснования этой позиции. Русь оказывалась частью враждебного, не христианского мира, угрожавшего католической Европе и нападавшего на нее, и, следовательно, по отношению к Руси должны были быть использованы все правила, которые принимались в борьбе католического мира с нехристианами.

Соответствующие установки получили свое выражение в двух документах папской курии 60-х гг. XIII в. Первым из них является булла Александра IV Тевтонскому ордену от 25 января 1260 г.19 Этим документом папа утверждал права ордена на земли, подаренные ему русскими князьями, а также на те русские земли, которые «до сих пор занимают нечестивые татары», если орден сумеет вырвать эти земли из их рук. Эти земли передавались ордену в вечное владение и ставились под особую защиту папского престола. При этом оговаривалось лишь, что живущие на этих землях «схизматики» должны быть приведены к единству веры и повиновению Римской Церкви. Представление о том, что Русь — часть владений «нечестивых» татар, которыми апостольский престол может распоряжаться по своему усмотрению, выражено в этом документе со всей отчетливостью.

Еще более интересен в этом плане другой документ — булла Урбана IV от 4 июня 1264 г., обращенная к чешскому королю Пржемыслу II20. Урбан IV сообщал чешскому государю, что «русские схизматики и литовцы, как и другие жители в их соседстве, которые не чтят Бога, но злословят имени Его, вместе с их сообщниками татарами, с которыми они соединены проклятым союзом», часто совершают нападения на Польшу, которая не в состоянии оказать им сопротивление. Призывая Пржемысла II выступить на защиту Польши, папа заверял его, что занятые им земли русских и литовцев будут вечно принадлежать ему и его наследникам. Русских (названных на первом месте), литовцев и татар он объединял в одну общую группу врагов христианского мира, с которыми возможна лишь «священная» война и землями которых Римский престол имеет полное право распоряжаться.

Объявление крестового похода против «схизматиков», раздача их земель соседним католическим державам — дальше этого идти в политике конфессиональной конфронтации было некуда, и последующие папские акты ничего принципиально нового не добавляют.

Какое соответствие находят эти перемены в политике курии, направленной на эволюцию отношений западных соседей к Руси?

Полное соответствие можно отметить между политикой курии и политикой Тевтонского ордена, действия которого, возможно, способствовали повороту в политике пап по отношению к «схизматикам». Не случайно упоминавшаяся булла от 25 января 1260 г. была выдана в ответ на просьбы властей ордена (vestris supplicationibus inclinati). В 1268 г. прецептор Ливонского ордена Конрад фон Мандерн обратился к купцам Любека и другим торговцам с просьбой прервать торговлю с «врагами веры, то есть русскими из Новгорода». В последующем тексте документа отмечаются два возможных варианта развития событий. Один — заключение мира «inter dictos Rutenos et Latinos», который будет распространен и на купцов, другой — война «universitas Christianorum» против русских21. Отождествление «христианского мира» с миром латинским и противопоставление этого мира Руси здесь совершенно очевидно. На более «низком» уровне это противопоставление присутствует в письме, направленном в Любек осенью 1268 г., в котором власти ордена извещали о разорении ими Пскова, убежища «мнимых приверженцев» христианского закона22.

Более сложным было соотношение между политикой курии и формированием отношений к Руси в странах Центральной Европы в середине — второй половине XIII в. Интересный материал для рассмотрения этого вопроса дают адресованные курии послания ряда правителей и политических деятелей того времени.

Наиболее ранний среди этих документов — послание Белы IV Иннокентию IV 1254 г.23 В послании Венгерское королевство обрисовано как страна, разоренная татарами и окруженная «неверными» народами: с востока — русскими, куманами и бродниками, с юга — болгарами и боснийскими еретиками. Опасность, угрожающая этой стране, тем более велика, что соседние с Венгрией страны — Русь, Кумания, Болгария — подчинились власти татар, намеренных выслать бесчисленное войско для завоевания всей Европы.

Причиной для создания этого документа послужила не столько угроза татарского нашествия, сколько совсем другое событие, не имевшее прямого отношения ни к Золотой Орде, ни к Руси, — разыгравшийся в эти годы конфликт между Белой IV и чешским королем Пржемыслом II из-за обладания герцогством Австрийским. В этой борьбе Бела IV широко пользовался помощью поселившихся на его землях куманов — половцев. Использование язычников в войне с христианами вызывало нарекания24. Послание должно было опровергнуть их и привлечь симпатии курии в указанном конфликте на сторону Венгрии. Этой цели служил образ враждебного мира (его частью являлась и Русь), от которого Венгерское королевство защищало западное христианство. Истинная цель послания становится прозрачной после изучения тех пассажей, в которых подчеркивалось, что окруженная враждебными «неверными» народами с востока и юга страна надеялась получить помощь от граничащей с ней с запада и севера «единоверной» Аламании (Священной Римской империи, князьями которой были Пржемысл II и его немецкие союзники), но вместо этого на нее оттуда совершались нападения. Здесь же пояснялось, что, не получая помощи от христианских государств, король, к собственному огорчению, вынужден для защиты страны привлекать язычников — куманов.

В том, что касается Руси, нарисованный образ весьма мало соответствовал действительности. С галицко-волынскими князьями Белу IV соединяли родственные отношения и политическое сотрудничество, Даниил и Василько оказывали ему поддержку в войне с Пржемыслом. Истинная картина отношений получила все же свое отражение в одном из мест разбираемого послания, где в полном противоречии с общими утверждениями, приведенными выше, Бела IV сообщал папе, что выдал двух своих дочерей за русских князей, чтобы с помощью этих правителей получать сведения о замыслах татар. И в других отношениях картина эта мало отвечала действительности: в борьбе с Пржемыслом II и Бела IV, и его сын Стефан V обращались к помощи и других правителей-«схизматиков». В мирном договоре 1271 г., завершившем один из этапов борьбы за Австрию, в числе союзников венгерской стороны фигурировали помимо галицко-волынских князей византийский император Михаил VIII, сербский краль Урош, Святослав, «император болгар»25.

В истории отношений Белы IV с папской курией послание 1254 г. оказалось эпизодом без продолжения. Поднятая в нем тема в дальнейшем не обсуждалась. Однако есть основание думать, что именно этот документ, когда его содержание стало известно в Праге, открыл глаза чешским политикам на те возможности, которые давал обрисованный в послании «образ мира», если на место Венгрии было поставить в нем как борца против угрожавших Европе «неверных» народов Чехию. Это давало чешскому королю новые веские аргументы для обоснования той роли «покровителя» польских князей, в которой он стремился выступать как правитель соседнего и близкородственного народа. В написанном в 1255 г. послании краковскому епископу Прандоте Пржемысл II, выражая пожелание, чтобы польские князья соединились с ним неразрывными узами союза и дружбы, обещал защищать их земли от нападений «язычников и схизматиков»26.

Для выступлений против «схизматиков» у чешского правителя был и другой важный мотив. После участия Пржемысла II в 1253–1254 гг. в крестовом походе против пруссов, когда в его честь получила название заложенная на завоеванной земле крепость Кенигсберг, в Праге возникли планы приобретения новых владений на балтийском побережье. Уже упоминавшийся выше призыв папы Урбана IV выступить против «литовцев и схизматиков» и присоединить их земли к Чешскому королевству встретил в Праге благоприятный отклик. В 1267 г. Пржемысл II заключил договор о союзе с Тевтонским орденом. Чешский король обязался оказать помощь ордену в установлении его власти над пруссами, а орден должен был помочь Пржемыслу II завоевать Литву, где была бы введена католическая вера27. Планы Пржемысла II не ограничивались лишь территорией язычников-литовцев. В булле Климента IV, выданной по просьбе чешского короля 20 января 1268 г.28, ему предоставлялось право обладать землями, которые он вырвет «из рук литовцев и других неверных», связанных «проклятым союзом с татарами и другими врагами христианского имени». Эти выражения из буллы Урбана IV не оставляют сомнений в том, что «неверные», земли которых рассчитывал занять чешский король вместе с землями литовцев, — это «схизматики».

Наконец, было политически выгодно в продолжавшемся конфликте с Венгрией изображать венгерскую сторону как организатора угрожавших Европе враждебных сил «еретиков» и «схизматиков», от которых защищало христиан чешское войско. В записях, делавшихся при соборе святого Вита в Праге, которые сохранились в составе так называемого «Второго продолжения Козьмы», венгерское войско, начавшее войну с Чехией в 1260 г., охарактеризовано как «неверные и другие, которые были с ними», противостоявшие «христианам», собравшимся в войско чешского короля29. В послании папе Александру IV, написанном после поражения венгерского войска под Крейсенбруном в 1260 г., чешский король писал, что одержал победу над армией, в состав которой входили пришедшие на помощь венграм русские и татары, «схизматики» из Греции, Болгарии и Рашки (Сербии) и боснийские еретики30.

Такая направленная против «схизматиков» пропаганда могла снискать и поддержку папской курии великодержавной политике Пржемысла II. Не случайно поэтому наиболее подробная характеристика «образа мира», созданного в Праге, может быть обнаружена в написанном в 1273 г. послании одного из ближайших советников чешского короля, оломоуцкого епископа Бруно папе Григорию X31. В соответствии с интересами пражского двора в послании больше всего говорилось об опасностях, грозящих христианскому миру со стороны Венгрии, о том, что в этом государстве распоряжаются всем язычники-куманы, что в нем находят приют еретики и «схизматики». В этой связи в послании указывалось, что две дочери венгерского короля выданы за русских князей, а русские — «схизматики» и слуги татар. Польша разорена язычниками-литовцами, немецкие князья бесплодно расходуют силу в спорах друг с другом, лишь одно Чешское королевство выступает в этих краях как защитник христианской веры.

Есть основания сомневаться, верили ли советники Пржемысла II во все то, что они писали, желая приспособиться к позиции выступавшей против «схизматиков» курии. В войне с Рудольфом Габсбургом в 1277–1278 гг. Пржемысл II сам пытался получить помощь от сына Даниила Галицкого Льва, а в 1289 г. состоялась встреча Льва Данииловича с сыном Пржемысла II Вацлавом II, когда чешский король «одарив Льва дармы всякымы дорогымы»32.

Между действиями курии и центральноевропейских правителей возникла определенная взаимозависимость. Создававшаяся курией обстановка религиозной нетерпимости побуждала правителей придавать своим конкретным политическим планам, направленным против соседей, характер борьбы против угрожавших католической Европе внешних враждебных сил, а, в свою очередь, их послания убеждали курию в правильности занятой ею позиции. Возникавших в ходе этих контактов образ враждебного нелатинского мира проникал затем в общественное сознание, создавал неблагоприятную атмосферу для отношений древнерусских княжеств с их западными соседями. Ведь переписка эта не оставалась служебной тайной, а в той или иной мере становилась достоянием общества (так, послание Пржемысла II Александру IV попало на страницы одной из чешских хроник).

Не просвещенное в хитросплетениях европейской политики рыцарство постепенно проникалось убеждением, что православные соседи на востоке и юге принадлежат к враждебному христианской Европе миру, который следует завоевать и обратить в истинную веру. В написанном именно для этой среды в конце XIII в. чешском переводе-переложении рыцарского романа об Александре было помещено пожелание, чтобы чешским королем стал правитель, подобный Александру. Тогда литовцы, татары, бесермены, прусы и русские будут вынуждены принять крест и отречься от своих заблуждений33. «Русские» фигурируют здесь в общем ряду языческих народов, которые следует принудить силой к познанию истинной веры.

Тексты, подобные направлявшимся из Чехии или Венгрии к папскому двору, для Польши XIII в. неизвестны. Правда, содержание папских булл позволяет считать, что из Польши поступали жалобы на нападения литовцев и «схизматиков». Однако есть все основания полагать, что князья, правившие в восточных областях Польши, четко отличали «схизматиков», подчиненных литовцам, от «схизматиков», живших во владениях галицко-волынских князей. С последними ряд правителей этой части Польши был связан тесными дружескими отношениями. Имело место и заключение новых брачных союзов не только в XIII, но и в начале XIV в.34

Однако за пределами этого ареала непосредственных связей поступавшие оттуда в другие районы Польши сведения переосмысливались в духе распространявшихся в Центральной Европе неблагоприятных для русских представлений, и складывалась картина мира, во многом напоминавшая ту, о которой было сказано выше. Достаточно показательными могут быть два рассказа «Великопольской хроники» — главного источника, сохранившего польскую историческую традицию XIII в., о событиях 60-х гг. этого столетия.

Первый из них — рассказ о походе татар на Польшу в 1259–1260 гг. и взятии Сандомира35. Вначале сообщается о том, что татары вторглись в Польшу вместе с пруссами, русскими и куманами, а затем с возмущением рассказывается, как Василько и сыновья Даниила «задумали обмануть жителей крепости с помощью изменнической хитрости» и уговорили жителей Сандомира сдать город татарам, обещая сохранение жизни. Жители, «обманутые советом указанных князей», открыли ворота и были перебиты.

В другом рассказе повествуется о нападении литовцев на Мазовию, во время которого был убит князь Земовит36. В «Великопольской хронике» говорится о нападении «русских и литовцев», которые все «опустошили… огнем и мечем». Главный руководитель похода Шварн, сын Даниила Галицкого, собственноручно отрубил голову взятому в плен князю Земовиту. Для людей, ориентировавшихся в родственных связях между князьями, этот поступок русского князя должен был восприниматься как особое злодейство, так как Земовит был женат на родной сестре Шварна.

Действительная роль русских в обоих событиях была совсем иной. Как видно из большого рассказа Ипатьевской летописи, русские князья были вынуждены принять участие в походе татар по принуждению, а сам рассказ полон глубокого сочувствия к погибшим жителям Сандомира37. Что касается событий, происшедших в Мазовии в 1262 г., то из того же источника видно, что нападение было предпринято литовскими и русскими подданными Миндовга и что Шварн Даниилович не имел к нему никакого отношения38. Появление имени Шварн в этом контексте не было, однако, совершенно случайным. Из той же летописи можно узнать, что слуги Шварна вместе с литовцами нападали на земли краковского князя Болеслава Стыдливого, а затем, после смерти сына Миндовга Войшелка, Шварн, как зять Миндовга, занял на несколько лет литовский великокняжеский стол39. Вероятно, хронист знал, что Шварн воевал с Польшей и правил литовцами, отсюда — контаминация фактов. Обращает на себя внимание, однако, что и смешение фактов и трактовка событий даны таким образом, чтобы создать о русских самое неблагоприятное впечатление, как о лицемерных и жестоких пособниках татар и язычников40. Хотя в обоих рассказах термин «схизматики» ни разу не употребляется и о религиозных различиях нет и речи, их разбор не оставляет сомнения в том, что создававшийся общими усилиями чешского правителя и курии образ Руси как части враждебного христианской Европе мира, где господствуют язычники, получил в Великой Польше, где писалась хроника, заметное распространение, и через его призму там воспринимались и осмысливались сообщения о происходивших событиях.

Таким образом, хотя между соседними древнерусскими и польскими землями вплоть до рубежа XIII–XIV вв. сохранялись дружественные связи, но их развитие происходило в условиях ухудшающейся общественной атмосферы. В формировавшемся в сознании светских и церковных верхов европейского общества «образе мира» Польша и ее латинские соседи находились по одну сторону барьера, отделявшего христианский мир от нехристианского, а Русь оказывалась по другую.

Поскольку конфессиональный раскол, как и любой другой, представляет собой по своей природе двусторонний акт, следует рассмотреть теперь, какое соответствие этим конфессионально-мировоззренческим и политическим сдвигам можно найти в русских источниках второй половины XIII в.

Источником, содержащим наибольшее количество сведений на интересующую нас тему, является Галицко-Волынская летопись XIII в. Летопись, правда, охватывает хронологический период от начала почти до самого конца XIII в., однако ряд убедительных доводов говорит о том, что летописный текст о правлении Даниила Галицкого, охватывающий события 1205–1250 гг., представляет собой цельный текст, написанный одним автором и, по-видимому, в одно время41. Тем самым текст Галицко-Волынской летописи в целом можно рассматривать как источник, отражающий взгляды и представления людей середины — второй половины XIII в. Вопрос о том, в какой среде была создана и чьи взгляды отражала Галицкая летопись Даниила Романовича, был предметом дискуссии42. Как представляется, правильной является точка зрения такого исследователя, как М.Н. Тихомиров42а, который подчеркивал, что это светский памятник. Об этом убедительно говорит редкость и несистематичность сведений о жизни местной Церкви. Перед нами — произведение, отражающее интересы и представления прежде всего княжеского двора и связанной с ним среды.

Уже общее знакомство с источником показывает отсутствие в нем каких-либо выпадов в адрес «латинян» и их веры (сам термин «латиняне» в обширном тексте ни разу не упоминается). Разумеется, в летописи встречаются не раз резкие высказывания против венгров и поляков, пытавшихся установить свою власть над русскими землями, но эти захватчики для летописца — «иноплеменники», а не «иноверцы», желающие навязать русским свою веру. Едва ли не единственное высказывание, порицающее отношение венгров к Православной Церкви, известное место летописи, где говорится, что Богоматерь их покарала, «яже не стерпевши осквернения храма своего», — указывает на попытки завоевателей поставить «град на церкви пречистое»43 и лишь с большой натяжкой могло бы быть истолковано как осуждение «чужой» веры44.

Напротив, в ряде мест летописи подчеркивается близость русских не только с венграми и (в особенности) с поляками, но и с немцами, как с «христианами» в противовес «поганым» — литовцам и ятвягам45. Предложение заключить брак между Львом Данииловичем и дочерью венгерского короля мотивировалось в летописи словами, обращенными к галицкому князю: «Иди к нему, яко крестьян есть»46. Ряд ярких высказываний о единстве интересов христиан мы находим в рассказах о совместных походах русских и ятвягов. Один из таких рассказов открывается сообщением о том, что Даниил «посла в Ляхы ко князем Лядьскым, река, яко время есть христьяном на поганее»47, а другой рассказ о походе завершался словами: «и стретишимся им и бысть радость велика о погибели поганьской»48.

Большой интерес представляют высказывания и оценки летописца, связанные со взаимоотношениями Галицкой Руси, немецких государств Прибалтики и Литвы. В летописи с одобрением рассказывается о попытках Даниила заключить с «немцами» союз против Миндовга. Летописец осуждает крестоносцев, которые, поверив «льстивому» крещению Миндовга, прекратили враждебные действия против него, и солидаризируется с противоположной позицией рижан. Рижане знали, отмечает летописец, что, если бы война продолжалась, «Литовьская земля в роукоу бе их и крещение неволею прияли быша, си же вся некрестьяны Литвоу створи Андреи» — глава Ливонского ордена49. В этой связи не может вызвать удивления, что летописец с одобрением пишет о приглашении Даниилом в свою новую резиденцию Холм «немцев» и «ляхов»50 и что в более поздней, волынской части летописи имеется сообщение о том, что князья были на обеде во Владимире Волынском у «немчина» Маркольта51.

Характерные для целого ряда регионов домонгольской Руси восприимчивость к художественным достижениям романского искусства и практика использования в церковном обиходе предметов католического сакрального искусства имели, как неоднократно отмечалось исследователями истории искусства, свое продолжение в Галицкой Руси середины — второй половины XIII в.52 Действительно, в летописном рассказе о церкви святого Иоанна, построенной Даниилом в Холме, упоминаются и характерные для храмов романского круга капители с человеческими головами и окна, украшенные «стеклы римьскими» — витражами, и свод «украшен звездами златыми на лазоуре»53. В другом месте рассказывается о мраморной чаше со змеиными головами, которую Даниил привез из Венгрии: она была поставлена в церкви Пресвятой Богородицы в Холме, и в ней освящали воду на Богоявление54. К этому стоит добавить, что католический храм в летописи обозначается словом «церковь», например в помещенном в волынской части летописи некрологе краковскому князю Болеславу Стыдливому: «положиша во церкви у святого Франьцишка в городе Кракове»55. Об одной такой церкви — Святой Троицы в Сандомире — составитель волынской части летописи написал: «церкви бяше в городе том камена велика и предивна сияюще красотою»56.

Выше уже приводилась запись из той же летописи, где «святым» назван Франциск Ассизский, канонизированный в XIII в., Православной Церковью не почитавшийся. Это не единственный пример. Под 1206 г. в Галицко-Волынской летописи рассказывалось о намерении венгерского короля Эндре II выдать за малолетнего Даниила свою маленькую дочь. Далее летописец сообщает, что эту дочь по имени Елизавета выдали замуж за ландграфа Людовика, и она «много бе послужи Богови по муже своемь и святоу наречають»57. Запись сделана не ранее 1235 г., когда Григорий IX канонизировал Елизавету Тюрингскую за милосердие по отношению к убогим и нищим58.

Следует отметить и такую важную в интересующем нас плане черту летописного повествования, как обозначение представителей католического духовенства терминами, употреблявшимися для обозначения православных духовных лиц. Так, составитель волынской части летописи говорит об «игуменах» и «попах», причащавших жителей Сандомира перед сдачей города татарам, о «епископах» и «игуменах», провожавших в последний путь краковского князя Лешко Черного59. Лишь то обстоятельство, что гораздо чаще католические духовные лица обозначаются летописцем «бискуп» (или «пискуп»), или «пребощь»60, да уже цитировавшееся выше место о том, что папа порицал хулящих «вероу грецкоую правоверноую»61, позволяют полагать, что факт существования определенных церковных различий между Галицкой Русью и ее западными соседями все же составителями галицко-волынских летописей осознавался. Существенно, что в целом благожелательное отношение к представителям латинского мира характерно не только для летописи Даниила Галицкого, создававшейся в пору подчинения Галицкой Церкви Риму и сближения с западными соседями, но и для волынской части летописного свода, создававшейся позднее, в совсем иных исторических условиях.

Таким образом, в наиболее обширном древнерусском тексте XIII в. мы обнаруживаем лишь очень слабые отзвуки того процесса конфессионального размежевания между католическими и православными соседями, о котором подробно говорилось выше. Представление о Галицкой Руси, как области мирного сосуществования двух конфессий, можно подкрепить сведениями о деятельности польских доминиканцев на территории Галицкой Руси. Во второй половине XIII в. они уже не ограничивались одним конвентом в Галиче, основанном, по сообщению Длугоша, в 1238 г.62 В 1277 г. генеральный капитул доминиканского ордена дал разрешение его польской провинции поставить еще два дома «versus Russiam». Во Львове под патронатом жены сына Даниила Галицкого Льва Данииловича, Констанции, был основан доминиканцами храм в честь Иоанна Предтечи, 1297 г. датируются сведения и о существовании здесь доминиканского монастыря «in curia principis», т.е. на княжеском дворе63.

Другим древнерусским государством, непосредственно граничившим с католическим миром, была Новгородская земля. Если отношения Галицкой Руси с западными соседями в середине — второй половине XIII в. были в основном мирными, то у Новгорода с его соседями — Ливонским орденом и Швецией происходили столкновения интересов, которые именно в этот период выливались в крупные конфликты.

Первым и оказавшимся наиболее значимым для последующей исторической традиции стало столкновение Новгорода и правившего в нем князя Александра сначала со Швецией, а затем с Ливонским орденом, пришедшееся на начало 40-х гг. XIII в. Как уже отмечалось, в записях Синодального списка Новгородской первой летописи, по-видимому, современных указанным событиям, не прослеживаются признаки религиозного антагонизма. «Свеи» или «Немцы» для летописца — это прежде всего «иноплеменники», желающие завладеть землей другого народа64. В летописном тексте они не характеризуются как «иноверцы», желающие навязать русскому народу «латинскую» веру. Не фиксируются четко религиозные различия и при описании последующих конфликтов со Швецией и орденом, среди которых был и такой крупный, как Раковорская битва 1268 г. Правда, в этих описаниях неоднократно повторяется формула о победе, одержанной «силою Креста Честнаго»65, но из контекста ясно, что «Крест Честный» помогает новгородцам потому, что противная сторона нарушила обязательства, взятые на себя при подтверждении мирного договора крестным целованием («оканьннии крестопреступници»). Таким образом, и здесь не имеются в виду какие-либо различия в вере.

Следует при этом отметить, что проблема различий в вере между соседними народами как таковая вовсе не находилась за пределами внимания летописца. Так, говоря о походе на литовцев в 1253 г., он отметил, что новгородские войска отправились в Литву «мстить им кровь христьянская»66, а рассказ о гражданской войне в Литве после смерти Миндовга был сопровожден следующим комментарием: «не терпяше бо Господь Бог нашь зрети на нечестивыя и поганыя, видя их проливающа кровь христьянскую аки воду» и покарал их междоусобием67. Очевидно, вопрос о религиозных различиях между православными и католиками и о влиянии этих различий на отношения между Новгородом и его соседями не находился в центре его внимания. Вместе с тем следует отметить, в отличие от того, что мы видим в Галицко-Волынской летописи, в Новгородской летописи отсутствует интерес к «чужому», латинскому миру, тем более какие-либо похвальные оценки латинских памятников или принадлежавших к латинскому миру людей; не фиксируется в ней и позиция христианской солидарности с католиками перед лицом язычников.

В летописных известиях рубежа XIII–XIV вв. могут быть обнаружены некоторые детали, позволяющие говорить о каком-то осознании связи между конфликтами с западными соседями и религиозным антагонизмом. Так, сообщая о нападении ливонских рыцарей на Псков в 1298 г., летописец отмечает, что они «по манастырем все чернци исекоша»68, а при описании строительства шведами крепости в устье Невы в 1300 г. он нашел нужным зафиксировать, что для этого «из великого Рима от папы мастер приведоша»69. Папа выступает здесь прямо, как лицо, поощряющее враждебные действия шведов против Новгорода. Однако первую запись, содержащую резкое и недвусмысленное осуждение «латинства», мы находим лишь в летописной записи под 1349 г.: «Прииде король краковьскыи со многою силою и взяша лестью землю Волынскую и много зла крестианом створиша, а церкви святыя претвориша на латыньское богумерзьское служение»70. Здесь налицо не только резкое неприятие «латинства», но и четкое представление о взаимосвязи между католицизмом западного соседа и его захватами русских земель, где силой насаждается католическая вера. Важно и то, что лишь представители «своей» конфессии определяются здесь как «христиане». Однако речь идет об известии, которое было записано никак не ранее середины XIV в.

Наблюдения, сделанные на летописном материале, можно в данном случае сопоставить с возникшими в тот же период памятниками агиографии. Первым должно быть названо житие Александра Невского, первоначальная редакция которого была создана между 1263–1265 гг. в Северо-Восточной Руси71. Направленность повествования в основном совпадает с повествованием Новгородской первой летописи о войнах Александра с его западными соседями. Агиограф, как и летописец, прославляет победу героя над «иноязычниками» и «иноплеменниками», пожелавшими завладеть землями другого народа72. Налицо, однако, и ряд других мотивов, не находящих соответствия в летописном повествовании. Так, шведы — «свеи», как они называются в летописном рассказе, в житии последовательно именуются «римлянами», а их правитель определяется как «король части Римьскыя»73. Все это придает локальному событию характер столкновения с частью мира, пребывающего под властью «римской» — Католической Церкви. «Немцы» в рассказе о Ледовом побоище названы «безбожными», и летописец с удовлетворением подчеркивает, что после битвы подле русских коней шли босые пленные — те, «иже именують себе божии ритори»74. Наконец, агиограф нашел нужным специально сообщить о том, что, когда папа прислал к Александру Невскому двух кардиналов послушать «учения их о законе Божии», то князь, «здумав з мудреци своими», ответил: «от вас учения не приемлем»75. Очевидно, что создатель жития, вышедший, по-видимому, из кругов, близких к митрополиту Кириллу, уже в известной мере воспринимал конфликты Руси с ее западными соседями как конфликты конфессионально окрашенные, что представления о нарастании отчуждения и враждебности между католическим и православным миром уже присутствовали в его сознании. Вместе с тем ясно, что эти мотивы еще не определяли основной тональности повествования, а находились пока на заднем плане, четкого и категорического осуждения католического мира, как опасного и враждебного, в житии еще нет. Так, в житие включен эпизод о посещении Александра Невского «Андреяшем» — одним из тех, «иже нарицаются слуги Божии», т.е. одним из немецких рыцарей в Прибалтике76, этот визит сравнивается с приездом царицы Савской к Соломону77, и мнение представителя латинского мира о достоинствах князя Александра оказывается для летописца авторитетным.

Данные, извлеченные при анализе древнейшей редакции жития Александра Невского, рационально сопоставить с результатами анализа жития его младшего современника — псковского князя Довмонта, созданного, судя по ряду косвенных, но убедительных доводов, во второй четверти ХIV в.78 В этом источнике ливонские рыцари, с которыми сражается псковский князь, постоянно фигурируют как «поганые немцы» или «поганая латина»79: оба эти словосочетания были для агиографа, по-видимому, синонимами. Он специально рассказывает об убийстве немецкими воинами православных монахов80 и об освящении меча Довмонта перед выступлением в поход на немцев на алтаре Троицкого собора81. Особый интерес представляет концовка жития, где говорится о том, как Александр Невский и Довмонт ходили в походы, «побеждая страны поганыя — Немець и Литву, Чюдь и Корелу»82. Католическая Ливония выступает здесь как составная часть внешнего, враждебного по отношению к Руси «поганского» мира. Таким образом, рассмотрение этих памятников дает дополнительные аргументы в пользу заключения о том, что на древнерусской почве четкое однозначно отрицательное отношение к латинскому миру фиксируется лишь в памятниках, созданных в XIV в. Образ Ливонии в житии Довмонта и его противоположная параллель — образ Руси в посланиях центральноевропейских правителей второй половины XIII в. могут служить символическим обозначением завершившегося конфессионального размежевания Руси и ее западных католических соседей. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что соответствующий образ сложился на древнерусской почве хронологически гораздо позднее, чем отрицательный образ Руси в общественном сознании стран Центральной Европы. Это заставляет думать, что возникновение более позднего образа было реакцией на создание более раннего. Стоит отметить и то, что в обоих случаях дело не ограничилось осознанием собственно конфессионального антагонизма, а привело к превращению враждебной страны в составную часть нехристианского мира, что придало в дальнейшем наметившемуся противостоянию особую жесткость.

 

1 См.: Насонов А.Н. Монголы и Русь. М.; Л., 1940. С. 33.

2 Митрополит Кирилл участвовал в возведении Александра на владимирский стол (Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). М., 1962. Т. 1. Стб. 473). На Северо-Востоке Руси он находился и в 1255–1256 гг. В это время он провожал Александра Невского в его поход в Финляндию, предпринятый в ответ на враждебные действия шведов и вассалов датского короля против Новгорода (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 474; Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов (НПЛ). М.; Л., 1950. С. 81). См. также: Шаскольский И.П. Борьба Руси против крестоносной агрессии на берегах Балтики в XII–XIII веках. Л., 1978. С. 206 и сл.

3 См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 827.

4 В письме короля Белы Иннокентию IV от 11 мая 1254 г. упоминалось о его стараниях, предпринимавшихся для «возвращения» русских под власть папского престола (Vetera Monumenta Historica Hungarian sacram illustranta (VMHH) / Ed. A. Theiner. Romae. 1859. T. 1. № 442. При этом, несомненно, был использован тот же аргумент, к которому прибегли польские князья.

5 См.: Documenta Pontificum Romanorum Historiam Ucrainae illustrantia (DPR). Romae, 1953. T. 1. № 32.

6 См.: Акты исторические, относящиеся к России, извлеченные из иностранных архивов и библиотек А.И. Тургеневым. СПб., 1836. T. 1. № 90.

7 См.: VMHH. T. 1. № 440. S. 229.

8 См.: Ibid. T. 1. № 454. S. 239–241.

9 См. об этом в булле Иннокентия IV от 14 мая 1253 г. (DPR. T. 1. № 32).

10 VMHH. T. 1. № 440.

11 В оценке политики курии в эти годы между исследователями налицо заметные разногласия. Если польский исследователь Й. Уминьский полагал, что Иннокентий IV приложил максимум усилий для организации крестового похода против татар (Uminski J. Niebezpieczenstwo tatarskie w pol. XIII w. a papiez Innocenty IV. Lwow, 1922. S. 42), то, по мнению В.Т. Пашуто (Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950. С. 259–260), курия сделала гораздо больше для организации крестового похода против пруссов. Как бы то ни было, до организации крестового похода против татар дело не дошло, и этим был положен конец сближению Галицко-Волынской Руси с Римом.

12 См.: Prussische Urkundenbuch (PUB). T. 1. H. 2. Konigsberg, 1909. № 1.

13 См.: Ibid. № 2.

14 См.: Ibid. № 4.

15 Ibid. № 7.

16 Ibid. № 6.

17 См.: DPR. T. 1. № 34.

18 См.: DPR. T. 1. № 35.

19 См.: Liv-Est und Kurlandisches Urkundenbuch (LEKUB). Reval, 1853. T. 1. S. 440–441.

20 См.: Vetera Monumenta Poloniae et Lithuanie, gentiumque finitimarum historiam illustrantia (VMPL)/Ed. A. Theiner. Romae, 1860. T. 1. № 149. S. 77.

21 См.: LEKUB. T. 1. № CDVIII. S. 512.

22 См.: LEKUB. T. 1. № CDL. S. 514. В соответствии с этим в написанной в конце ХIII в. в Ливонии «Рифмованной хронике» говорилось о выступлениях русских «против христианства» и о том, что занятие крестоносцами Пскова приносило пользу христианству» (Livlandische Reimthronik / Ed. L. Meyer. Padernborn, 1876. S. 48, 51; Ледовое побоище 1242 г. М.; Л., 1966. С. 202–203, 210–211).

23 См.: VMHH. T. 1. № 440.

24 См. записи в чешских анналах 50-х гг. XIII в. о куманах, убивших тысячи христиан и распинавших пленных «в поношение распятию» (Fontes rerum bohemicarum. Praha, 1882. Т. 2. S. 290–291).

25 VMHH. T. 1. S. 303. Пашуто В.Т. Очерки… С. 300.

26 Regesta diplomatica nес nоn epistolaria Bohemiae et Moraviae. P. 2. Vol. 1. Pragae, 1872. № 71. С. 69.

27 См.: Ibid. P. 2. Vol. 2. № 558. S. 215.

28 См.: Ibid. № 596. S. 230.

29 См.: Fontes rerum bohemicarum. T. 2. S. 315.

30 См.: Regesta… P. 2. Vol. 1. № 271. S. 103.

31 См.: Regesta… P. 2. Vol. 3. Pragae, 1873. № 845. S. 344.

32 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 936; Пашуто В.Т. Очерки… С. 300–303.

33 См.: Alexandreida / Vyd. Vaclav Vazny. Praha, 1963. S. 117–118.

34 В самом начале XIV в. куявский князь Владислав Локетек, будущий правитель объединенной Польши, выдал за галицкого князя Юрия Львовича свою сестру Евфимию, за его брата Земовита вышла сестра Юрия Анастасия, позднее дочь Юрия Мария стала женой мазовецкого князя Тройдела, имело место и заключение новых брачных союзов не только в XIII, но и в начале XIV в. (Wlodarski В. Polska i Rus. 1194–1340. Warszawa, 1966. S. 223; 227–228, 264).

35 См.: Pomniki dziejowe Polski. Ser. 2. T. 8. Warszawa, 1970. S. 113–114; Великая хроника о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв. М., 1987. С. 184–185.

36 См.: Pomniki… S. 116–117; Великая хроника… С. 188.

37 См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 852–855.

38 См.: Там же. Стб. 855. Предводитель русских в этом походе Остафий Константинович упоминается в другом месте летописи как убитый по приказу сына Миндовга Войшелка житель Великого княжества Литовского (Там же. Стб. 861).

39 См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 864, 867.

40 Так, можно было бы предположить, что русские князья, дававшие обещания сандомирянам, сами были обмануты татарами, но хронист такого допущения не делает.

41 См.: Ужанков А.Н. «Летописец Даниила Галицкого»: редакции, время создания // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 1 (XI–XVI вв.). М., 1989. С. 264 и сл.

42 См. об этом: Пашуто В.Т. Образование Литовского государства. М., 1959. С. 22 и сл.

42а Тихомиров М.Н. Развитие исторических знаний в Киевской Руси, феодально-раздробленной Руси и Российском централизованном государстве (X–XVII вв.) // Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1955. Т. 1. С. 63.

43 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 737.

44 Даже захват Дрогичина орденом так называемых «добжиньских братьев», находившихся под патронатом Конрада Мазовецкого (1238 г.), не вызвал у летописца таких высказываний. Он ограничился словами: «не лепо есть держати нашие отчины крижевникомь» (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 776).

45 На эту особенность летописи справедливо обратил внимание В.Т. Пашуто в своей работе «Образование Литовского государства» (С. 26, 31–32).

46 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 809.

47 Там же. Стб. 815.

48 Там же. Стб. 834.

49 См.: Там же. Стб. 817.

50 Там же. Стб. 843.

51 См.: Там же. Стб. 868.

52 См., например: Лазарев В.Н. Искусство средневековой Руси и Запад (XI–XV вв.). М., 1979. С. 20.

53 ПСРЛ. Т. 2. Стб. 846.

54 См.: Там же. Стб. 880.

55 Там же. Стб. 846.

56 Там же. Стб. 723.

57 Там же. Стб. 723.

58 См.: Legendy a kroniky koruny uherske. Praha, 1988. S. 146, 152.

59 См.: ПСРЛ. Т. 2. Стб. 854, 897.

60 Там же. Стб. 814, 817, 837, 865.

61 Там же. Стб. 827.

62 См.: Dlugosz J. Annales seu cronicae incliti regni Poloniаe. Varsoviae, 1973. L. 5–6. S. 283.

63 См.: Abraham W. Powstanie organizacji kosciola lacinskiego na Rusi. Lwow, 1904. S. 168–170.

64 См.: НПЛ. С. 77–79.

65 Там же. С. 80–83, 87.

66 Там же. С. 80.

67 См.: Там же. С. 84.

68 Там же. С. 329.

69 Там же. С 91.

70 Там же. С. 361.

71 См.: Кочкин В.А. Монголо-татарское иго в освещении русских книжников (XVIII – первая четверть XIV в.). Русская культура в условиях иноземных нашествий и войн. Х – начало ХХ века. М., 1990. С. 110.

72 См. похвалу Александру Невскому (Бегунов Ю.К. Памятник русской литературы XIII века «Слово о погибели Русской земли». М.; Л., 1965. С. 172).

73 Бегунов Ю.К. Памятник… С. 162, 166, 167.

74 Там же. С. 169, 172.

75 Там же. С. 176.

76 Имеется в виду магистр Ливонского ордена Андреас Вольвен.

77 См.: Бегунов Ю.К. Памятник… С. 161–162.

78 См.: Охотникова В.И. Повесть о Довмонте. Л., 1985. С. 47–66.

79 Там же. С. 190–192.

80 См.: Там же. С. 191–192.

81 См.: Там же. С. 191.

82 Там же. С. 192.

См.: Заключение

© Флоря Б.Н., 2001

А.А. Турилов
Святитель Алексий, митрополит всея Руси (по страницам «Православной энциклопедии»)

Архимандрит Макарий (Веретенников)
Святитель Макарий, митрополит Московский и всея Руси (Хронология жизни и почитания)

Приложение. О чудодейственной помощи митрополита Макария 62

И.Г. Пономарева
Преподобный Макарий Калязинский

А.Д. Жалсараев
Православная Церковь в Бурятии

Приложение 1. Чудотворные иконы Забайкалья

Приложение 2. Православие Бурятии: даты и факты

А.О. Амелькин
Некоторые вещественные свидетельства распространения христианства в Южной России в I–IV веках

Б.Н. Флоря
У истоков религиозного раскола славянского мира (XIII в.)
Глава 6. На пути к полной конфронтации между Древней Русью и латинским миром (вторая половина XIII – начало XIV в.)
Заключение

А.В. Журавский
Насильственная секуляризация монастырских хозяйств в национальных республиках Поволжья в 1917–1919 годах

А.А. Федотов
Реформа приходского управления и закрытие храмов в 1960-е годы (По материалам Ивановской, Владимирской и Костромской областей)

В.А. Любартович
Московский протодиакон Михаил Кузьмич Холмогоров

Н.М. Пашаева
И.Г. Наумович как общественный, политический и религиозный деятель Галичины второй половины XIX века

Обзор литературы по истории Русской Церкви